«Багаж» Елены Черниковой
Фаллос на скреп(к)е
Продолжение. Начало см. здесь.
В детстве я грезила специфическим райским садом: громадный зелёный луг, деревья цветущие включая баобаб, ручейки прозрачные, дом трёхэтажный со стеклянной крышей, бассейном и качелями; по траве бегают пятнадцать моих собственных детишек всякого возраста и пола, играя с медлительными жирафами, добродушными тиграми, разодетыми бобрами, хорошенькими слонами, единодушно проживающими с нами. Животные бродили под сенью древ, полные любви, гармонии. В истоме дремали либо перешучивались каждый на своём языке, и всем нам жилось хорошо и солнечно.
Почему у меня пятнадцать человек детей и где их отец — не знаю. Нет, роль отца в Эдеме не подвергалась моему сомнению. Отец в семье должен быть (наяву — NB — был у меня свой, живой, роскошный, объяснимый). Отец был важнее сказочного принца. Отец — он как милый Король в «Золушке» или трудолюбивый Дед в «Сказке о рыбаке и рыбке». И хоть у деда с бабкой, живших у синего моря тридцать лет и три года, детишек не народилось, Дед — всё-таки муж и глава семьи. Он живёт с охапкой проблем — от ежедневной рыбалки до бездетной Бабки, у коей сплошь тайные страсти вплоть до стремления стать владычицей морскою. А были б у Бабки отвлекающие дети_внуки, разве стала б она мурыжить Деда своими капризами!..
Дошкольницей я была начитанный человек и сызмальства писала книги. Одна из них называлась «Дети». Она сохранилась. Она страшна. Моя грёза об Эдеме с пятнадцатью отпрысками (см. первый абзац), вероятно, служила альтернативой моей же книжке о детях, мучимых взрослыми. То есть варианты совместной жизни детей со взрослыми я себе представляла вполне: либо добрые слоны у ручья, либо адские муки от безосновательного диктата и вечного их, взрослых, недовольства, будто родили не то и не так.
Возможно, модель жизни с другими под одной крышей каждый человек себе представляет как систему и что-они-все-там-будут-делать. Если принять старинную советскую версию из песни «Я люблю тебя, жизнь», то «всё опять повторится сначала», то есть делать всё новых людей с помощью «поцелуя на рассвете». Крутить самодеятельное колесо автосансары. Осталось уточнить зачем.
Иному человеку нравится, когда ему объясняют. Иные даже нарываются: говори, растолкуй, давай обсудим.
Но не всё объяснимо и по смыслу, и процедурно. Батюшкам запрещено полемизировать с паствой на богословские темы. Это правильно, ибо в храм Божий люди ходят не для рациональных диспутов. Посвящённым нельзя спорить с профанами. Спор спрямляет путь мысли до неизбежного упрощения и рационального выхолащивания. Любой спор предполагает равноправие сторон: например, дворянин не мог вызвать на дуэль повара. Боксёру-тяжеловесу не следует драться с балериной. Ребёнок не может быть советчиком отцу или деду: разве что у них игры такие. Но инкультурировать младенца без подсказки («огонь — горячий») невозможно. Петь ребёнку колыбельную опасно, если у мамаши ни слуха ни голоса. Потенциальному наставнику надо крепко подумать: имеешь ли право и достиг ли уровня, чтобы давить своим авторитетом.
Но мыслят у нас, как правило, мужчины, провозгласившие способность думать специфической для их пола. Многие мужчины абсолютно уверены, что в создании человека взрослыми людьми для них нет никаких тайн. Для иных достаточно одного тезиса о власти, броского и доступного, наподобие революционерского ленинского от 4 апреля 1917: «Фабрики рабочим, земля крестьянам».
Нынешний политик не скажет: «Бабы, будьте добры: нарожайте, пожалуйста, для России побольше детишек…» Тепло, человечно, доверительно, но как-то уж совсем по-семейному. Нужен резкий, доступный и действенный лозунг. Призыв всем миром раздвинуть ноги должен быть неотразимо хорош и краток вроде робеспьеровского (5 декабря 1790) Liberté, Égalité, Fraternité.
Можно объявить литературный конкурс. Я не шучу. Например, двадцать лет назад, когда в верхах впервые заговорили о семейных ценностях, то в журналистских низах начался штурм подзабытой темы. Я в 2007 году входила в жюри семейноценностного всероссийского конкурса журналистов, который назывался несколько заполошно типа «Святость материнства». Участвовали все виды медиа. Я прослушала более четырёхсот региональных радиопрограмм на тему семьи, детства, материнства. Потом меня даже приглашали читать лекции для главных редакторов местных СМИ на тему «Как освещать в СМИ семейные ценности». Я выступала вдохновенно, но прислушивалась внимательно к отклику моих невольных семинаристов. Они все были взрослые люди: главреды местных газет или радио. Так вот: никто не радовался необходимости освещать семейную тему, потому что никто не знал, как это делать интересно. Все привыкли к чрезвычайным новостям ещё с девяностых, а писать о хорошем — разучились напрочь. Я предлагала им разные подходы, но их заносило в бесцветный, скуловоротный пафос. Все боялись выглядеть нелепыми. Я опытный лектор и хорошо чувствую аудиторию. Предлагаешь главредам взглянуть на процесс красиво, но они прячут глаза, и сами чуть не под стол. И большинство из них соглашались со мной в том, что в обществе, где табуирована тема четырёх этапов, всерьёз писать о семье невозможно. Поясню об этапах.
Ребёнка трудновато сделать под ключ быстро: всё-таки надо зачать, выносить, родить и выкормить. Неравных по времени этапов производства человека — четыре как минимум. Они радикально отличаются один от другого и по технике, и по чувствам. Мужчинам-экономистам о четырёх этапах непонятно. Чаще всего экономисты воображают некую цельнометаллическую конструкцию, где по плану бытия всё происходит мгновенно — и гордый папа уже ведёт подросшего младенца в первый класс. У них, экономистов-атеистов, перед глазами есть периоды тумана, где нет картинки. Ну нет и нет. Так ты спроси, что там у женщины в голове. Нет, как же, они сами с усами.
Кстати, о стартовой роли папы: древние люди долго не видели связи между коитусом и странным событием через девять месяцев. Соответственно, праязык тоже не связывал коитус и роды. Не доходило до мозга. Пралогическое мышление, по Леви-Брюлю, без труда и как ни попадя приписывало всё всему (помните аиста? он прилетел из глубины тысячелетий). Партиципация — великая сопричастность всех всему и неделимость мира на специализации. Причинно-следственные связи как приём логического мышления появились намного позже. Но даже великий логик, историк, математик и философ, лауреат Нобелевской премии Бертран Рассел говорил: ущербность логики — в её зависимости от посылки.
Неотменимый закон первоочерёдности звучит так: любая информация воспринимается в её первом толковании; попытка изменить толкование воспринимается либо как новая информация, либо как ложь. Закон этот используют каждый день в газетах. Открывающий рот пусть понимает, что если он, умник в костюме с галстуком и хорошей зарплатой, произнёс слово «рожалка», то чувства женщин к нему логично формируются навсегда. При таких друзьях и врагов не надо: «Пока рожалка работает — делай, что велит тебе данное на земле. В противном случае, идя против воли Создателя, ты убиваешь себя, свой род, своих близких грехом своим. Нужно с детского сада детям (завтрашнему народу) прививать духовные скрепы», — цитирую Ил-ва дословно. Депутат Думы, между прочим, государственной. Крупный мыслитель и тонкий стилист. Мужчина. От проверки на трезвость его, видимо, защищает депутатский иммунитет.
Оскорбление и запугивание наказуемы, но убийство грёзы почему-то не считается преступлением. Интересно, что было бы с моими грёзами, если бы в мой райский сад, см. первый абзац, — пришёл бы на минуту мощный оратор, подобный депутату Ил-ву. Или если бы мой законный муж назидательно и властно заявил мне, что «твоя роль…, а моя…» — и прочее. Нет, умный муж поступил иначе. Поэтому родился ребёнок.
13 февраля 2026, Москва
Продолжение следует
